Андрей Расторгуев. Нина Ягодинцева. Жажда речи | АсПУр
Александр Раевский. Стихи
20.07.2018
литературный конкурс кемерово
Положение Открытого Областного литературного семинара Кемеровской области
25.07.2018
Все статьи

Андрей Расторгуев. Нина Ягодинцева. Жажда речи

Андрей Расторгуев. Нина Ягодинцева. Жажда речи

Андрей Расторгуев. Нина Ягодинцева. Жажда речи

В ПОИСКАХ ВЫСОКОГО СМЫСЛА Избранные места из авторской переписки

Нина Ягодинцева: – Удивительное дело – мы живём в стране, литература которой достигла вершин человеческого духа, но сегодня мы снова и снова вынуждены рассуждать о том, зачем эта литература нужна, какое место она занимает в культуре и какую роль в развитии общества выполняет. Возникает закономерный вопрос: означает ли такое положение дел упадок культуры вообще? Или, может быть, на наших глазах сознание изменяет свою структуру, и место литературы занимает что‐то другое, например, информация – поток фактов вне смысловой иерархии и ценностных ориентиров? Андрей Расторгуев: – Прежние достижения вовсе не означают, что литература закрепила за собой эти вершины навсегда. Каждое новое поколение поэтов, писателей и вообще художников вынуждено снова и снова карабкаться – или умело и уверенно восходить – кверху. Причем всякий раз по новому маршруту, поскольку повторять прежние имеет смысл только для тренировки. Новые люди подрастают и у подножия. И всякий раз, когда им удаётся оторвать глаза от земли, надо заново объяснять, что их внутреннее томление именуется духовной жаждой. И что утолить её могут лишь по‐настоящему художественная литература и другие виды возвышающего образного искусства. А сменяющихся человеческих вождей приходится убеждать, что без утоления этой жажды люди одичают и просто‐напросто разнесут государство и страну. Так что и культура, если её не поддерживать и не развивать, на каждом новом витке вполне способна падать, и в информации сегодня потребность весьма велика. Но столь же неоспоримо, по‐моему, что без высоких смыслов и ценностей не могут выжить ни отдельный человек, ни общество. И одна только религия, к которой сегодняшнее государство опять явно благоволит, с этим не справится. Впрочем, мы ведь не о политике, а о более продолжительных вещах… Н. Я.: – Говоря о высоких смыслах, я могу сослаться на свою статью «Воистину героическое» – она как раз посвящена этой проблеме. Но ведь политика и литература так или иначе взаимозависимы, причём если влияние власти на литературу носит линейный и даже прямолинейный характер (идеологический диктат или насаждение дикого рынка в сфере культуры и искусства – причём и то, и другое в высокой степени разрушительно), то глубокое влияние литературы на общественные и политические процессы опосредовано, нелинейно и требует большего времени. В структуре общественного сознания литература выполняет задачу ненасильственного упорядочивания общественных отношений, играет роль системы «смысловых маяков» в опасных зонах и на новых территориях сознания. Информация в этом плане вроде бы нейтральна, но ведь в больших количествах и бессистемно подаваемая, способна внести хаос во внутренний мир человека, а сформированная определённым образом, она становится очень удобным инструментом манипуляции (о «смысловых маяках» подробнее в статье «Координаты смысла»). В истории русского общества чётко прослеживается трагический вектор: от литературоцентризма – к использованию литературы на службе идеологии – а далее к насильственному вытеснению её на периферию общественных процессов. Отрадно то, что сегодня литература сопротивляется рыночному диктату, как в своё время сопротивлялась идеологическому. И может быть, в границах этого издания нашей задачей и является – показать, чем живёт сегодня литература провинции, как она осмысливает реальность, какие «смысловые маяки» включает на полную мощь. А. Р.: – Это особенно важно, поскольку сегодня в России информационное пространство чрезвычайно разрознено, разорвано – в том числе касательно литературы. Живя в Екатеринбурге, ты почти не знаешь, что пишут даже в соседних Челябинске и Перми, Тюмени, Кургане и Омске, не говоря уже о более дальних городах и весях. Да и за тем, что рождается в Москве, следить в полной мере не удаётся, несмотря на возможности интернета. Из этого же ощущения и потребности в цельном образе и представлении, мне кажется, исходят весьма умножившиеся в последнее время антологии – безусловно, субъективные, но всё‐таки рождающие чувство единого, хотя бы частично, пространства и родства со многими современными русскими, российскими литераторами. Такое чувство навеял, например, вышедший в 2009 году первый – поэтический – том антологии «Наше время», которую составляет Борис Лукин: Бог ты мой, есть, оказывается, наше поколение, не молчит, одним воздухом дышим, заодно, хотя и не одинаково думаем и переживаем! Предлагаю со спокойной совестью открыто заявить, что, несмотря на свои кандидатско‐научные звания, мы тоже субъективны. Можно ли требовать бесстрастного наблюдения от людей, которые не только сами участвуют в литературном процессе, а проще говоря, пишут стихи и, размышляя, испытывают себя в критике, но даже родились в одном городе и учились у одного первого поэтического учителя? Отнюдь не сугубо рационально складываются и наши круги общения и чтения… Н.Я.: – Да, об антологии Лукина я писала отзыв «Обретение поколения» и постаралась обозначить многое из того, что объединяет поколение, рождённое в 1960‐е. Надо отдавать себе отчёт в том, что реализуемый сегодня проект общественного устройства, в отличие от советского, вообще не включает в себя литературу – она не нужна, поскольку глубоко осмысливает реальность и формирует единую картину мира на нашем обширном культурном пространстве. И уж тем более не предусмотрено этим проектом само единое культурное пространство. Отчасти и поэтому со спокойной совестью открыто заявляю, что категорически не согласна с самооговором по поводу субъективности наших размышлений и оценок. Научное звание и принадлежность к профессиональному сообществу (в данном случае это Союз писателей России) – не индульгенция, но серьёзная констатация наличия определённого признанного опыта в определённой сфере знания, санкционированный обществом допуск к решению вопросов и проблем определённого уровня. Разве профессиональный опыт, подкреплённый обширной и длительной практикой и неоднократно отмеченный общественным признанием, не даёт нам право высказывать собственное мнение без оговорок? Можно, конечно, сделать и чисто постмодернистский ход: громогласно объявить свои рассуждения частно‐субъективными и возвести их тем самым в ранг необсуждаемых, но это, скорее, форма диктатуры, психическая атака. А мы хотим просто сделать дело: «сборку» и анализ доступных литературных материалов. Кстати, я не считаю «бесстрастность» достоинством наблюдений и выводов: в литературе и критике бесстрастной может быть только сугубо филологическая вивисекция, но с её помощью нельзя ни прочесть, ни воссоздать картину мира. А.Р.: – Одно другому, по‐моему, не противоречит – как неразъёмны два конца у доски, положенной на чурбачок и превращённой в детские качели. Можно раскачиваться, а можно и уравновесить друг друга, выстроив чуткий баланс. Не возбраняется и то, и другое… Говоря о субъективности, я стремлюсь предупредить об отсутствии равнодушного отстранения, которое часто принимается за объективность. Впрочем, могу предложить другой вариант – заявить, что мы не претендуем на всеохватность, на исчерпывающую картину. Что если какие имена не вошли в поле нашего зрения, то лишь по двум причинам. Во‐первых, из‐за той же разорванности и одновременно огромности информационного пространства, когда отделить зёрна от плевел на всём бесконечном току современной русской литературы просто невозможно. Во‐вторых, из‐за того, что в обозримом пределе мы литературную пшеницу всё‐таки провеиваем – и отбираем именно зёрна, по нашему мнению, пригодные для духовного пропитания и нового посева. Н.Я.: – Согласна – на всеохватность мы действительно не претендуем. У нас другая задача: всмотреться в смысл происходящего, обозначить векторы разнонаправленных литературных процессов. Для этого мы вправе и ограничить свой выбор в пространстве, и сделать необходимую выборку для создания той картины, которая нам представляется наиболее достоверной. Но подчеркну: это не субъективизм, это честная попытка анализа, а если удастся, и синтеза. Кстати, наличие множества частных субъективных мнений неизбежно приводит их к конкуренции, а далее – столь же неизбежно – к победе одного из них, то есть к диктатуре. Литература же как раз и занимается тем, что формирует и анализирует ценности и идеалы, выходящие за пределы частного существования – национальные и общечеловеческие. И частное мнение существует уже под их объединяющей защитой. Такая иерархия гарантирует не борьбу за выживание (пресловутую конкуренцию), а последовательное согласование мнений. Так занимается ли сегодня литература, активно вытесняемая из общественной жизни, своей главной задачей? Что происходит в прозе и поэзии на огромных пространствах страны? Есть ли стремление к выработке и утверждению надличностных ценностей, объединяющих нас в народ, и каковы эти ценности? Ответы на эти вопросы так или иначе будут выходить за пределы собственно литературы, но позволят вписать в общий контекст разрозненные явления разорванного пространства. А.Р.: – Всё‐таки подчеркну ещё раз – представленные здесь статьи о конкретных литераторах представляют отнюдь не все векторы нынешнего отечественного литературного движения. Определив приоритетные координаты, мы отбираем осмысляемые персоны с разной степенью случайности и преднамеренности в соответствии с системой этих координат. Исходя из этой системы, размышляем и о собственном месте в ней – как минимум подспудно. Лично меня в этом отборе интересуют прежде всего те авторы, которые проявляют себя в своих книгах как цельные личности. Не мыслительные и эмоциональные монолиты – упаси Бог, но люди, сумевшие найти духовную опору в зачастую шаткой, особенно сегодня, жизни, создавшие и выразившие свою картину мира. В основном это писатели, живущие за пределами Московской кольцевой автодороги. Не в сознательную пику коренным или недавним москвичам, а вследствие желания понять самому, а потом и другим представить, что и как пишут те, кто редко попадает в устойчивые столичные святцы. Н.Я.: – Ты предлагаешь принципы отбора более поэтические, чем субъективные. И я с этим согласна. Да, МКАД действительно стал своеобразной границей – ведь литература глубинной России как система осмысления бытия позднее подверглась массированной атаке чуждых смыслов и ценностей. Первыми «попали под удар» столицы, скорость изменения общественного сознания там иная, и потому столичная литературная обстановка сегодня отличается от общероссийской. Но столичные авторы действительно «на виду», иногда и «на острие пиара», а происходящее в провинции изначально маркируется как второстепенное и малозначащее. Провинция же где‐то с конца 1990‐х сама начинает предпринимать усилия для объединения литературных сил. На мой взгляд, именно в провинции сегодня происходят интереснейшие процессы формирования нового образа мира, творимого людьми, которые сохранили целостное мировосприятие, способность духовного самостояния. Об этом, например, моя рецензия на антологию сибирской поэзии. Значение провинции понимают и в столице, тенденции объединения (Боже мой, столицы со своей страною!) проявляются всё чаще. Тому примером и множество других поэтических антологий, собирающих «жатву» с огромных российских пространств, и нарастающее влияние патриотического направления и в Москве, и за её пределами. А.Р.: – Очень интересное, хотя и мимоходом, противопоставление поэтического субъективному. Поэзия как разновидность объективного взгляда на мир? Есть над чем подумать… Кроме того, памятуя о предшествующем долгом шельмовании самого слова «патриотизм» и всего с ним связанного, на всякий случай уточню: «патриотическое» здесь – далеко не всегда синоним определённых партийных воззрений, подчас превращаемых в карикатуру. Трудно изъяснимая и сложно объяснимая любовь к родине и явная горечь за её нынешнее состояние, весьма глубоко ощущаемые в «глубинке», отнюдь не обязательно ведут к политической экзальтации. Даже, может быть, наоборот – отдаление от столичной суеты, относительная скудость отзвука и контактов влекут за собой у наиболее талантливых людей особую остроту и сосредоточенность взгляда. Впрочем, те же самые свойства могут свидетельствовать и об упорном стремлении преодолеть провинциальную ограниченность, оторванность, ощутить себя частью большого общенационального пространства. «Без меня мой народ не полон…» – с полным правом заявляют своим творчеством персонажи собранных здесь и моих, и твоих статей и ещё больше, учитывая беспредельность отечественных просторов, оставшиеся пока что за кадром. Собственно, и сами эти статьи являются результатом стремления свести, соединить края разорванного русского литературного поля, как минимум нескольких его территориальных лоскутов, и чего греха таить – самому осмотреться на этом поле, оценить плоды и своего труда. И, если угодно, высказаться против присущей многим цеховым регистраторам склонности по‐мерчендайзерски разводить всех по полочкам и рядам: эти, мол, первой руки, остальные – второй и третьей… В телевизоре, коммерчески – может быть. Но внимательное знакомство с текстами, их поверка содержательными и ценностными критериями слишком часто выдают искусственность медийной иерархии. Однако противопоставлять литературную провинцию и столицу тоже следует до известного предела… Н.Я.: – Думаю, «соломку стелить» в тех местах, где наши слова могут быть неверно истолкованы, не очень результативно: смысл слишком многих дорогих и жизненно важных для нас слов, в том числе слов «патриотический», «народный» искажается намеренно и целенаправленно. А уж попытки говорить о русском национальном и вовсе, как правило, встречаются в штыки… Это ж надо додуматься создать своеобразное культурное табу на важнейшие образующие народ и сберегающие культуру понятия! Мало того – эти табу стали‐таки общепринятыми! Тут стели – не стели соломку, клянись – не клянись в толерантности, всё равно вступаешь на поле битвы. Политика была и остаётся искусством реального, литература в этом смысле – искусство идеального, и она должна быть заведомо выше политических спекуляций. Мы действуем в сфере литературы, и я полностью согласна с твоим определением патриотизма. Что касается аспекта «столичный – провинциальный», то есть обобщённая картина с определённого рода тенденциями (и видеть её в целом очень важно), а есть живая, подвижная конкретная ситуация, отражённая в ряде наших рецензий на столичных авторов, которых мы читаем и принимаем безо всяких «территориальных» оговорок. Согласна – мерчендайзеры от литературы только тешат своё самолюбие, но литература – не витрина и не прилавок, и наша задача в первую очередь – услышать, понять и, может быть, как‐то ответить… Затеять разговор и заинтересовать в нём – так? А.Р.: – На самом деле, мне кажется, разговор уже идёт, и не столь уж малым числом голосов. Так что наше дело – внести свою лепту, насколько удастся, в его глубину и ширину. Одной из особенностей этого разговора представляются попытки разных сообществ создать свою картину идейно‐литературного процесса. Каждый из создателей, разумеется, исходит из своих собственных целей, задач и пристрастий, потому картины друг с другом в лучшем случае местами пересекаются, но никак не совпадают. Сравнить хотя бы, скажем, интернет‐проекты «Новая литературная карта России» и «Гражданский литературный форум России». Явно по‐разному при этом интерпретируется понятие «современная литература». Одно из сообществ даже пытается его чуть ли не приватизировать, стремясь противопоставить современность якобы отжившей традиции – настолько последовательно, что его лидеры, пышно и красноречиво именуя себя культуртрегерами, игнорируют в том числе русскую традицию иронического отношения к этому импортному, заимствованному из немецкого языка наименованию. А нас‐то как раз столь же последовательно интересует развитие традиции, но отнюдь не только и даже не столько в форме, на которую пытаются упирать те же самые культуртрегеры… Н.Я.: – …а преимущественно в содержании – средоточии жизнеобразующих и жизнесберегающих смыслов народа, культуры. Эти базовые, фундаментальные смыслы – залог элементарного выживания. Буквально на глазах происходит не просто стирание исторической памяти – но полное «форматирование» сознания, и предлогом как раз служит прогресс форм. Но уже можно сделать практические выводы из происходящего: свобода в предельном итоге лишает воли, массированная информация разрушает смысл жизни (принятый недавно закон об информационной безопасности детей начнёт действовать только с сентября 2012 года – слишком большие деньги уже вложены в демонстрацию ужасов, разврата и насилия, нужно успеть «отбить бабки»!), а в джунглях «демократии» идёт настоящая война всех против всех. Традиция и новация затеяли несвоевременный спор. Потому что их уже победила коммерция. Коммерческие проекты в литературе паразитируют на том отношении к книге, которое было воспитано даже не десятилетиями – веками, и разрушают его в массовом сознании. Литературное осмысление реальности сегодня подспудно, но это глубинное течение, по моему впечатлению, постепенно набирает силу и в провинции, и в столице. Мало того, если семь‐десять лет назад литературная молодёжь основной массой шла в так называемый «авангард» – ну, или в «постмодерн» (оба термина в кавычках, потому что данное явление развивается в русле общего процесса разрушения смыслов), то сегодня она вступает в мир литературы именно в поисках смысла. Нормальную конфигурацию событий в самом общем виде можно было бы представить следующим образом. Традиция сохраняет и в необходимой мере обновляет содержание, адаптируя его к реальности. Новация занимается поиском новых форм и экспериментирует со смыслами (то есть является наиболее мобильной и противоречивой частью традиции, «зоной риска»). Коммерция обслуживает тех, кто не озадачен духовным поиском и готов воспринимать наиболее простые смысловые модели как развлечение. Сегодня же традиция развивается подспудно, новация в погоне за новыми формами активно борется с содержанием, а коммерция уверенно выдаёт себя за «большую» литературу. А.Р.: – Когда в московских СМИ и в интернете, который значительной частью также включён в коммерцию, постоянно фигурируют одни и те же «массовые» имена; когда ориентирующиеся на них же многие местные эстеты и СМИ в упор не видят той части русской литературы, которая создаётся у них под боком – выстроить и сохранить иную систему ориентиров, мягко говоря, непросто. Одно дело – прочесть о том, как благородно переть против течения, и совсем другое – попробовать это в реальности. Кончается в лучшем случае синяками. Потому так важно для собственного самостояния – и так радостно – снова и снова открывать то, что в нынешних условиях перестало быть очевидным: люди, стремящиеся к духовному не только выживанию, но и созиданию, по‐прежнему есть во всех, что называется, уголках России. Нам с тобой по стечению жизненных обстоятельств, я так понимаю, помимо родного Урала оказались ближе Север и Сибирь… Н.Я.: – Ну, во‐первых, я могу смело говорить прежде всего о бурной литературной жизни Челябинска, которую я наблюдаю и в которой участвую вот уже более двух десятилетий. Конечно, здесь проходят разноуровневые процессы, и характерным, пожалуй, можно назвать то, что работает вся вертикаль – от литературных объединений (ветеранских, молодёжных, рабочих) до ярких лирических поэтов далеко не «заштатного» уровня. При ближайшем рассмотрении в этом смысле абсолютно совпали с Челябинском Омск, Барнаул, Кемерово – литературные гнёзда, где столь же вертикально – от начальной литературной школы до выхода на уровень России – разворачивается осмысление происходящего с нами. Где‐то во второй половине так называемых «нулевых» вдруг чётко обозначился вектор столичный – то поколение, о котором писал Лукин в «Нашем времени», почувствовало насущную необходимость собирания литературных сил, поддержки молодёжи… А.Р.: – У меня поле для обзора долгое время было значительно уже. Северная Республика Коми, в которой я прожил 17 лет, весьма велика – что территорией, что числом писателей и качеством их творений, и по обозначенным тобой критериям тоже вполне соответствует званию литературного гнезда. Кроме того, чрезвычайно интересно было наблюдать и переживать процесс параллельного развития и взаимодействия двух литератур – русской и коми. И всё же некоторая замкнутость регионального культурного пространства, на мой взгляд, весьма ограничивала кругозор. Возвращение в Екатеринбург, на перекрёсток двух российских осей – Уральского хребта и Транссиба, – раскрыло простор, дало возможность увидеть, прочесть и сравнить гораздо больше. Содействовали тому и участие в работе жюри премии имени Бажова, конференциях Ассоциации писателей Урала (АсПУр), которая к 2011 году включала уже 21 региональную организацию двух союзов – писателей России и российских писателей. Благодаря этому и мы с тобой после долгого перерыва стали общаться куда более тесно. Хотя, конечно, моё собственное представление об отечественном литературном процессе всё ещё остаётся довольно фрагментарным, и для заполнения лакун понадобится немало времени и труда. Здорово, что мы можем объединить наши усилия. Н.Я.: – Сегодня вряд ли кто‐то может похвастаться полнотой картины литературного мира современной России. Территориальная разорванность (которую, согласна, целенаправленно и мощно преодолевает АсПУр, созданная Александром Керданом), клановость, целенаправленное низведение литературы в общественном сознании до хобби – об этом уже сказано. И всё‐таки мы с тобой на протяжении нескольких лет осознанно раздвигали границы собственного представления о современной литературе России, читали книги современников и откликались на них. Пусть наш диалог и не полон, важно другое: мы констатируем, что русская литература продолжает активно выполнять свою задачу осмысления и ненасильственного упорядочивания бытия, и включение как можно большего числа собеседников в этот разговор реально уменьшает риск кризисов, агрессии и гуманитарных катастроф. А.Р.: – Надеюсь, что теперь в наш диалог включатся и читатели нашей книги…
Андрей Расторгуев. Нина Ягодинцева. Сборник критических статей  "Жажда речи":
Андрей Расторгуев (скачать)
Нина Ягодинцева (скачать)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *