Писатели Кузбасса отметили 55-летний юбилей
08.07.2017
Нина Ягодинцева. История должна жить сегодня
10.07.2017
Все статьи

Елена Безрукова. Стихи

Елена Безрукова. Стихи

Возвращая слову первородство

Как в любой реке, в каждом озере или море скрыта глубокая природная сила самоочищения, так и в живом языке есть нечто, до конца не познанное, не дающее словам изнашиваться, ветшать и превращаться в пустой звон, но, напротив, накапливающее веками и тысячелетиями кристальную чистоту смыслов, их многоголосый гул. Рискну предположить, что именно поэзия – главное средство самосохранения, спасения языка, и только потом она – рефлексия, самовыражение, текст… В стихах Елены Безруковой происходит удивительное: слова возвращаются из обыденности к самим себе, к своей эмоциональной чистоте и точности, и становятся первоназваниями таинственных явлений бытия – в нас и вокруг нас. Это откровенность до предела, за которым сквозит запредельное – магическая изнанка нашей жизни, где если не видны, то явственно ощутимы её нити и узелки. Откровенность, в какой-то неуловимый момент ломающая преграду индивидуального мира и выходящая в смыслы всеобщего. Как это удаётся поэту? Елена Безрукова даёт прямой ответ в своих стихах: музыка! Музыка, которой одной под силу превратить ветшающие формы смысла в вечно новые его волны. Музыка, дающая право быть – и сложным рискованным метафорам, и простым, вполне бытовым предметам, и строгой классической форме стиха, и ритмическим узорам, передающим биение живого пульса, высоко взволнованную речь. При этом и у мгновенного впечатления, и у большого жизненного события – равные шансы стать поводом для стихов, потому что они высвечивают не горизонталь, а вертикаль бытия, его скрытые пласты и глубинные течения. И стихи дают ощутить нам, сколь неизмерима и притягательна эта глубина. Доверительное «ты» и предельно открытое «я» в них сливаются: говоря с собеседником, как с самим собой, поэт и читателя превращает в поэта. А что может быть удивительнее и прекрасней возвращения слова и человека к самому себе, чистому, первозданному, крепко помнящему о том, что жизнь – величайшая тайна, и обретающему мужество бесконечно её постигать?..

Нина Ягодинцева

Елена БЕЗРУКОВА

* * * Протяжное сплетение корней, Ветвей, и проводов, и рек, и бродов. Я в бронхи мира вплетена, верней – Я воздух в их подземных переходах. Еще не жизнь, а только кровоток. Еще не плод, но музыка над садом. Услышь, как распускается листок, Заранее пронизан листопадом! Скрипичным вздохом, выпавшим из рук, Замри в огромном небе и не сетуй: Вот-вот смычок в тебя проденет звук И понесет на ниточке по свету. * * * Яблоко, подобранное в усадьбе Рахманинова, С розовой кожей, оставшейся от зари, Словно с передника накрахмаленного, Из прошлого века – бери. После зимы, шаги его помнящей, Дремлющий плод рукавом потри, Чтоб заблестел, словно жук беспомощный В теплой руке – смотри! И через воздух, набрякший музыкой, Будто бы летней грозой густой, Я как во сне по карнизу узкому Ринусь на голос твой. Будто бы верю, что ты подаришь мне Вечность в обмен на смерть. И, разрываясь, летит, над клавишами, Вечный Второй концерт. И в самолете ночном над Родиной, На небесах оставляя след, Яблоко спит. А тихонько тронь его – Кажется, гений придет на свет. * * * Покуда ночь, разбуженная весной, Наждачной бумагой ведет по зрачкам, – не спится… Пока ты спишь, она пишет тебе письмо, Чтоб ты прочел сквозь сомкнутые ресницы. Чтоб строчкой, как веточкой вербною по лицу Спросонок… Прощенья просить и не ждать отказа. Проснись, проснись, я снова тебя спасу, Чтоб ожил ты и сам не заметил сразу, Как мы идем по солнечным шпалам вдоль Двух линий судьбы ладоней соединенных, Что между нами перетекает боль, Которую звать иначе, а как – не помню… Рельсы уходят в облако, и маячит Нам провожатый без голоса и лица. Ангел Арсений, возьми нас на руки, мальчик, Вечный, как ветер, солнечный, как пыльца… * * * Приходили с утра, на рассвете Мария и Анна. Молодая грустна, а седая улыбчива странно. Молодая темна, а вторая – луна на пределе, Что колышет спасительный свет в полупризрачном теле. Приносили подарки. Молчали. Садились поближе. Что ты, Анна, молчишь? Коль чего принесла – говори же. Темноглазая Анна отрез вынимала на платье. А чего же он черный? Угрюмо раскинула: нате! Вы еще молода, говорит, вам к лицу эта горечь, Пусть несчастья над вами шумят, призывая на помощь. А Мария снимала колечко с рубиновым камнем, Мне с ладони в ладонь опускала. – На что мне? Куда мне? Я колец не ношу; и пока я слова вынимаю, Я руками дышу. – Принимай, говорит. – Принимаю. И глядит она весело, старые лучики морща, И вокруг нее песенно, даже когда она молча. Не пиши, говорит, а колечком зажми эту ранку. А дыши, говорит, всей собою, как свет спозаранку. * * * Это была вышивка Над бабушкиным столом: Белый олень вышел к нам, Словно покинул сон. В жаркой темнушке маленькой, Бабушкиной спаленке, Белой перины снег... В ту темноту страшенную К лику его волшебному Шла я в своем сне. Будто бы печь – во вьюгу да В страшную ночь зимы, – Бабка меня баюкала, Грела мои сны. Так и мерцают пятнами: Женская, необъятная Жалость ко всем подряд, Да со стены, как издали, Белый, олений, пристальный, Потусторонний взгляд. Не говори со мною так, Будто большие мы – В детской пижамке новенькой Вечно бреду из тьмы. С жизнью, дыханьем, опытом – Слышу лишь то, что шепотом, За руку, только мне. Знаю молчанье ведьмино, Чтоб убаюкать – веришь мне? – Детский твой страх во тьме. * * * Видишь – качается зной Нашей замедленной речи. Ты происходишь со мной, Ты, человече... Крутит бессонницы шторм Перья рассудка и света. Пена в крови моей – что Это?.. Кем обернется в ночи Жизнь, молодая и злая? Господи, ну не молчи! Я все равно уже знаю... * * * Анатолию Кобенкову Иногда мне хочется писать письма умершим людям. Потому что поздно, потому что больно, потому что пора. В промежутке между землей холодной и небом лютым, Между хрипом в груди и бессонницей до утра. В электронной почте еще есть адрес, нажать «ответить» – Может быть, провода до сих пор ведут, как тогда вели В города любые, где имя то еще носит ветер, Обрывая с губ, вымаливая у земли. Погоди-ка, вспомни – метель и шум в деревянном доме, Красный свитер, трубка и смех в курительном закутке. До свиданья, некогда, и в мороз уйти – как в рассудок вдовий, И бежать, бежать, и запутаться вдалеке. Рукавами улиц ловить троллейбусную улитку. Обернуться к свету, к лицу твоему, обернуться к лику. Я еще не готова сойти с ума в невесомый свет. Не смотри в глаза, не давай руки, не пиши в ответ. Омская зима Поезд в российской шири — Падающая звезда... На глубине Сибири Дремлет в снегах вода. Дремлет в водице память Пришлых и корневых. Сколько же звездам падать – Чтоб растревожить их?.. Чтоб различило ухо В пропасти русской, как Тихие зерна духов Стронули первый такт?.. Это еще не песня, Это еще пролог, По необъятным весям Пущенный шепоток Мертвых, живых и тех, что Вызреют этим сном, Как дрожжевое тесто В теплом дому ночном. В снежном затишье бора, В трепете ковыля – Слышишь? – вступленье хора, Долгого, как земля?.. Чувствуешь? – стало тесно В воздухе – гул и вой: Скоро – начало текста В музыке мировой! Вслушиваюсь, как только Вслушиваться могла б, Медной струною тонкой, Пристальной, как игла. Медленно и сурово Среди большой зимы Явит ли Бог нам слово? Иль недостойны мы?.. * * * Только детские ранки Только в горле вода На Большой Погулянке Ты не жил никогда В сизом воздухе смехом Прозвенел ты и нет Ты уехал уехал Да и умер вослед Потому что не вынуть Из мужчины дитя Потому что покинуть Можно только себя И как детские санки Смерть по снегу везет От Большой Погулянки До небесных ворот * * * Стоит вода, молчит вода В сосульках, тянущихся сверху, Как ртутных ниток провода, Где каждая – как нерв, как вертел Внутри прощального огня Сгорания тебе навстречу. Прости меня, прости меня, Так – легче… Как между льдом и солнцем пар, Как черный дым в тумане кухни, Весна приходит, как удар, Не рухни… Не оглянись, не оступись, К любому шепоту доверчив… Вода растет по склону вниз, А мы пытаемся навстречу. * * * Светом в окна квадрате Твой заливает сон: Я в своем сером платье Вписана в горизонт. Зябкая, как синица, Жмусь в твой покой, как в печь. Мне в твоем сне не спится, Чтобы тебя стеречь. Чтоб не прошел навылет Яви холодный душ В час, когда время вынет Нас из любимых душ. В сумеречной и душной Жизни уходит в снег Он – никому не нужный, Скомканный человек. Не разорви дыханья Между тобой и мной. Медленно затухая, Тает озноб ночной. Видишь, сопит в кровати Выдуманная тобой Девочка в сером платье, Дымная, как любовь. * * * Может быть, меня испортила музыкальная школа. С тонким, как утренний лед, сопрано учительницы сольфеджио. Но музыка, музыка стала такой огромной, что разрывает меня... Она – больше улицы с птицами и ручьями, автобусами, развозящими сны по округе, она растет как ртуть в воспаленном русле градусника... Теперь я ее ношу, а тебя не слышу. Теперь я ее ношу, а других не слышу. Я так привыкла слушать внутри, что снаружи – как вода в зеленом аквариуме через стекло. Вот опять нарастает, послушай – знакомый почерк: это дождь ночной шестнадцатыми стрекочет и полощет меня, как в ручье золотой листочек, будто я всегда буду маленькая... * * * Пока вымесишь тесто из этих неровных комков, Вспоминаешь, как жизнь неровна, нелинейна, неправда. Первый мой чемодан в первый мой пионерский лагерь – Черный, с желтою пряжкой, мой первый баул тоски… Я – зверек светло-русый, гляжу, как в окне мой папа Уменьшается так, что вместился бы в мой кармашек. Но пока он, теряясь, зачем-то рукою машет, Мы уже совсем далеки… Нежный запах тоски между клевером и палатой, Где девчонки лупили меня головой о стену. Милый папа, красивый, будто Сергей Есенин, Забери отсюда меня! Ты такой далекий. Я на тебя похожа. Это детство давно уснуло в горсти, но все же Оглянусь назад – твой голос черкнет по коже, Провожая меня В полымя из огня… * * * Длинную прядь наматывая на палец, Реку холодную пересекая вброд, В летнее солнце, слезы стирая, пялясь И забывая, кто первым из нас умрет, Трогая ступнями пепел дороги длинной, Лямку вернув на выжженное плечо, Я оставалась вечной – читай: любимой, И потому не думавшей ни о чем... Свежезаваренным чаем слегка горчило, Горький, зеленый лился в окно сад. Я не хочу говорить, да и ты молчи, но Не уходи, сядь... Как она греет, медного солнца залежь Где-то под сердцем – тайна, ни дать, ни взять! Сколько мне жить осталось, ты знаешь, знаешь? Я не хочу знать. * * * Как в замедленном кадре мы Через пристальный сад Бродим тропами карими. …Или листья летят? И по самое горлышко Налита тишина В этот флигель, опомнившийся Ото сна. Здесь ни боль моя русская, Ни слова не нужны. Здесь великая музыка Спит внутри тишины. К ней, как к тайному зареву, Подойти горячо. Ты возьми меня за руку. Просто так, ни о чем. Чтобы пульс одинаковый Бился в небо, пока Сыплют нотными знаками Над землей облака, Сыплет палыми листьями Летний день кочевой. Ничего не бессмысленно. Ничего. * * * Молоко небесное пролито Снегом тихим и молодым. Остуди мне лоб, моя родина, Ноябрем прощеным твоим. Ненадежно, будто бы всхлипывая, Дышит жизнь внутри моих вен. И ложится музыка хриплая Нам дороги пустой взамен. И пока она не закончится, И пока мы летим по ней, Я прощу тебя, одиночество, Как прощают своих детей, Как прощают зиме старание Обрамить нас в щемящий лед, Как прощают любовь заранее И за то, что она пройдет. * * * Господь, мне горячо, мне горячо... Мне больно или счастливо? Не знаю. Твой снег небесный и его плечо – Так много, что чего же мне еще, Пока я здесь, живая и земная?.. Огромный воздух медленен, как мед, И мне, всю душу вбрасывая в выдох, Так много счастья – кто ж его возьмет? Возьми хоть ты мой человечий выход Из сердца вон. Я всю дорогу шла Как обожженным воздухом дыша, Из сердца в мир выпрастывая счастье, Что все равно – встречать или прощаться, Что все – любовь, разбитая на части. Как жжет она, Господь, твоя душа...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *